езкими, нестерпимо яркими. Лицо человека-Бога в небе
  - лило Шредера, а стриженым человеком с "мерседесом" мог быть только Вилли
  Кених. Эти образы и еще один: горящий, завернутый, в коричневую бумагу
  сверток, кубик связанной энергии и слишком яркие опаляющие, ослепляющие свет
  и жар.
   Пальцы Шредера вонзились в его запястье.
   - Ричард!
   - Я.., в порядке. Вы что-то пробудили во мне. Что-то пугающее, забытое,
  что я вспомнил только сейчас.
   - Что? - Шредер не отпускал его руку. - Что я пробудил в тебе?
   - Память. Я вспомнил сон. Сон, который прежде часто повторялся. По
  крайней мере, его отдельные фрагменты. В этом сне я видел вас и Вилли
  Кениха.
   - Да? А когда это случилось? Тогда, когда ты узнал, что приедешь ко мне?
   - Нет, задолго до этого. Со мной что-то происходило в течение примерно
  трех недель. Повторяющийся кошмар, который возвращался все снова и снова.
  Предостережение. В нем были вы, Кених и бомба!
   - Бомба? - голос Шредера стал тихим до шепота.
   Гаррисон кивнул.
   - Последний раз, когда я видел этот сон, - в ночь перед "Европой"!
   - В ночь перед "Евро..." - повторил немец, его слова ослабли до выдоха.
   Первый раз в жизни Ричард Гаррисон порадовался, что он слепой.
  Порадовался по крайней мере тому, что не мог видеть лица Шредера. Но тем не
  менее, он его чувствовал. Взгляд удивления, медленно переходящий в...
   Во что? Недоверие? Надежду?
   ... Или триумф?
  
  ***
  
   - Гипнотизер? Вы серьезно?