лась. Даже не
  имеет значения то, что ты меня ударил. Я тебя простила".
   - Анна! Не делай этого! - закричал он, но слишком поздно. На ее руке
  появилась трещина, скопировавшая трещину в фюзеляже. Только она росла,
  углублялась. Пустота снаружи сосала ее руку, разрывала трещину, вытягивала
  руку наружу. Ее безымянный палец попал первым, потом средний,
  указательный, мизинец. Послышался хлопок, как будто откупорили шампанское,
  и вся ее рука целиком ушла в трещину.
   Анна по-прежнему улыбалась.
   "Это "Лянвуа", мои любимые духи, дорогой мой", - сказала она. А рука
  ее исчезала. Исчезала! Волосы Анны освободились от заколок и окутали лицо
  туманным облаком. - "Я же всегда ими пользовалась, ты разве не помнишь?"
   Вспомнил! Вспомнил! Но теперь это не имело никакого значения.
   - Анна! Вернись! - закричал он.
   А она с улыбкой уходила от него: сначала рука...
   "Это совсем не больно, Брайан, поверь..."
   Рукав униформы "Гордости Америки" трепетал. Брайан видел, как ее
  плоть белыми струями вылетала прочь и словно огонек святого Эльма
  светилась в ночи снаружи.
   "Запомнил? "Лянвуа", - сказала Анна, втягиваясь в брешь. Брайан вдруг
  услышал снова звуки, которые поэт Джеймс Дикки назвал "свистом космической
  зверюги". Свист усиливался. Сон темнел, но, как ни странно, расширялся.
  Чтобы стать не свистом, а человеческим визгом.
   Глаза Брайана раскрылись. Мгновение он не смог