не казался низким. На приплюснутом носу
  красовалось золотое пенсне. Гаспар Лалует (а это был он) вовсе не страдал
  близорукостью, но ему хотелось, чтобы все вокруг думали, будто он испортил
  зрение, работая над книгами, как какой-нибудь великий писатель.
   Он волновался не меньше, чем окружавшие его люди, и небольшой нервный тик
  все время смешно подергивал его бровь. Он смотрел на кафедру, с которой
  Мартен Латуш должен был произнести свою речь.
   Минута! Еще минута! Сейчас председатель откроет заседание.., если.., если
  только Мартен Латуш придет... Ведь его еще не было. Доверенные лица напрасно
  ожидали, волнуясь, у двери, то и дело крутя головами.
   Не отступил ли он в последний момент? Не струсил?
   Этими вопросами мучился и мсье Ипполит Патар, лицо которого вновь стало
  лимонного цвета.
   Ах, что за жизнь! Что за жизнь у постоянного секретаря! Как хотел бы он,
  чтобы эта церемония наконец закончилась, счастливо закончилась!
   Вдруг мсье Ипполит Патар вскочил с места, прислушиваясь к какому-то шуму,
  надвигающемуся издалека. Какие-то крики... Они неслись снаружи..,
  приближались... Наверное, крики восторга, сопровождавшие приход Мартена
  Латуша...
   - Это он! - громко произнес мсье Ипполиту Патар.
   Но тут в шуме и гаме, в бушевании толпы появилось нечто угрожающее,
  внушающее беспокойство. Однако совершенно невозможно было понять, что там
  выкрикивали снаружи! Весь зал, дышащий до сих пор в одном ритме, вдруг
  мгновенно