различал голос, очень красивый, мягкий, пленительный голос. При
  всей его мягкости голос отличался мужским тембром и наверняка не мог
  принадлежать женщине. Голос приближался, проник через стену, теперь он был в
  комнате, прямо перед Кристиной. Она встала и заговорила с этим голосом так,
  будто говорила с кем-то находившимся рядом.
   - Я здесь, Эрик, - произнесла она. - Я готова. Это вы, мой друг,
  опоздали, Осторожно наблюдая из-за занавеса, Рауль не мог поверить своим
  глазам: он никого не видел.
   Лицо Кристины осветилось. Ее бескровные губы тронула счастливая улыбка,
  такая улыбка, какая бывает у выздоравливающих, когда они начинают надеяться,
  что болезнь, поразившая их, не смертельна.
   Бестелесный голос опять начал петь. Это был голос, который соединял все
  крайности сразу в одном потоке вдохновения. Рауль никогда не слышал такого
  обширного и героически мягкого, такого победно коварного, такого деликатного
  в силе, такого сильного в утонченности, такого непреодолимо триумфального
  голоса. У него была совершенная, мастерская фразировка. Это был безмятежный,
  чистый источник гармонии, из которого верующие могли пить безопасно и
  преданно, в полной уверенности, что они пьют музыкальное изящество. И их
  искусство, прикоснувшись к божественному, преобразится.
   Рауль слушал этот голос с волнением, начиная понимать, как Кристине
  удалось удерживать в свой триумфальный вечер публику своим пением, которое
  было верхом экзальтации и совершенства.