я к столику в центре комнаты, где прошлой ночью
  играл для меня на арфе. Я села, чувствуя себя сильно обеспокоенной, но с
  аппетитом съела несколько раков и куриное крылышко, запивая все это
  токайским вином, которое он лично привез из подвалов Кенигсберга, которые
  часто посещал Фальстаф. Однако сам Эрик не ел и не пил. Я спросила, какой он
  национальности и означает ли имя Эрик, что он скандинавского происхождения.
  Он ответил, что у него нет ни имени, ни родины и что он взял это имя
  случайно. Я поинтересовалась, почему, если он любит меня, он не нашел
  другого способа сообщить мне это, кроме как забрав в подземелье и заключив в
  тюрьму.
   - "Очень трудно заставить любить себя в могиле", - сказала я.
   "Приходится довольствоваться тем, что можешь получить", - ответил он
  странным тоном.
   Затем он встал и взял меня за руку, потому что хотел, сказал он, показать
  мне свое жилище. Но я с криком отдернула свою руку: то, к чему я
  прикоснулась, было влажным и костистым, и я вспомнила, что он его рук веяло
  смертью.
   "О, простите меня", - простонал Эрик. Он открыл передо мной дверь: "Это
  моя спальня. Здесь довольно любопытно" Хотите посмотреть?" Я не колебалась.
  Его манеры, слова - все говорило мне, что ему можно доверять. Я чувствовала:
  мне нечего бояться.
   Я вошла. Мне показалось, что я вступила в похоронную комнату. Стены были
  завешены черным, но вместо белых прорезей, которые обычны для похоронных
  портьер, на них было огромное