уже собиралась сделать
  замечание по этому поводу, когда Эрик сел за фортепьяно и сказал: "Видите
  ли, Кристина, некоторая музыка настолько трудна, что поглощает каждого, кто
  соприкасается с ней. Но вы еще не пришли к такой музыке, к счастью, потому
  что утратили бы ваши свежие краски и вас никто не узнал бы, когда вы
  вернетесь в Париж. Давайте споем что-нибудь из оперной музыки, Кристина
  Доэ".
   Он сказал "оперная музыка" так, будто хотел нанести мне оскорбление. Но у
  меня не было времени подумать, что он подразумевал под этими словами. Мы
  сразу же начали петь дуэт из "Отелло" и уже шли навстречу несчастью. Я пела
  Дездемону с подлинным отчаянием и страхом, какого никогда не испытывала
  раньше. Вместо того чтобы впасть в уныние от такого партнера, я была
  переполнена величественным ужасом. Мои недавние переживания приблизили меня
  к мыслям поэта, и я пела так, что, наверное, поразила бы самого композитора.
  Что же касается Эрика, его голос был оглушительным, его мстительная душа
  придавала вес каждому звуку и устрашающе усиливала его мощь. Любовь,
  ревность и ненависть вспыхивали вокруг нас. Черная маска Эрика заставляла
  меня думать о лице венецианского мавра. Он был сам Отелло. Мне казалось, что
  он намеревается ударить меня, бить, пока я не упаду, и все же я не делала ни
  единого движения, чтобы уйти от него, избежать его бешенства, как кроткая
  Дездемона. Напротив, я подошла ближе к нему, плененная и очарованная,
  соблазненная