рии Маргариты.
   Уверенная в себе, в своих поклонниках в зале и в своем успехе, не боясь
  больше ничего, Карлотта отдавалась пению полностью, исступленно. Она не была
  больше Маргаритой, скорее, это была Кармен. Ей все больше аплодировали, и
  казалось, что ее дуэт с Фаустом принесет ей новый триумф. Но вдруг случилось
  нечто ужасное.
   Фауст встал на колени:
  
   Позволь взглянуть мне на образ милый!
   И Маргарита ответила:
   Как, странно, словно чары,
   Вечер сковал меня...
  
   И в этот самый момент случилось, как я уже сказал, нечто необъяснимое.
   Весь зал встал. Оба директора в своей ложе не могли удержаться от
  возгласов ужаса. Зрители обменивались недоуменными взглядами, будто
  спрашивая друг у друга объяснения этого поразительного происшествия. Лицо
  Карлотты выражало мучительную боль, она казалась безумной. Бедная женщина
  стояла с полуоткрытым ртом, только что пропев ".., с мелодией, обвивающей
  меня".
   Но теперь Карлотта не пела. Она боялась произнести слово или издать хотя
  бы звук, потому что ее рот, созданный для гармонии, этот искусный
  инструмент, который никогда не подводил ее, этот великолепный орган, который
  генерировал очаровательные звуки, труднейшие пассажи, был создан для самых
  утонченных модуляций, этот механизм, которому, чтобы быть божественным, не
  хватало только небесного огня, который один только дает подлинное волнение и
  возвышает души - этот рот... Из этого рта вылезла" жаба! Отвратительная,
  ужасная,