озяйку счастливой, что
  помолодел на десяток лет. Потом он принялся выспрашивать меня, почему меня
  заставили столь странно провести ночь, почему после приезда Рультабийля в
  замке все стало не так и для чего все эти предосторожности от вторжения
  посторонних. Он даже добавил, что этот ужасный Ларсан вовсе не умер и что,
  по его, Жака, мнению, все боятся его возвращения. Я ответил, что сейчас не
  время рассуждать и он как честный человек должен, подобно другим слугам,
  по-солдатски выполнять все распоряжения, не требуя объяснений и тем более не
  возражая. Старик поклонился и, покачивая головой, ушел. Он был явно очень
  заинтригован, и я порадовался, что, охраняя северный вход, он подумал о
  Ларсане. Он ведь сам чуть было не стал его жертвой и не забыл об этом -
  значит, будет внимательнее стоять на часах.
   Я не сразу вскрыл принесенную папашей Жаком телеграмму - и зря: с первого
  же взгляда она оказалась весьма интересной. Мой парижский приятель, по моей
  просьбе уже сообщивший мне кое-что о Бриньоле, писал, что накануне этот
  самый Бриньоль уехал на юг, сев на поезд 10.35 вечера. По сведениям
  приятеля, Бриньоль взял билет до Ниццы.
   Что этот Бриньоль собирается делать в Ницце? Я задавал этот вопрос себе,
  но - о чем потом сильно пожалел - в глупом приступе самолюбия не задал
  Рультабийлю. Он посмеялся надо мною, когда я показал ему первую телеграмму,
  где говорилось, что Бриньоль не выезжал из Парижа, и я решил не говорить ему
  о второй. Раз Бриньоль так мало для него