поступками Рультабийля как подданный царя, поскольку ему известно, что
  Рультабийль должен в скором времени ехать в Россию. Однако репортер ответил,
  что ничего еще не решено и что он ждет распоряжений от своей редакции. Князь
  удивился и достал из кармана газету. Это была русская газета; он перевел
  несколько строк, касающихся скорого приезда Рультабийля в Санкт-Петербург.
  По словам князя, в высоких правительственных кругах произошли события столь
  невероятные и на первый взгляд настолько противоречивые, что по совету
  начальника парижской уголовной полиции петербургский полицмейстер решил
  попросить газету "Эпок" прислать им на время молодого репортера. Князь Галич
  подал дело так, что Рультабийль, залившись краской, сухо ответил, что за всю
  свою короткую жизнь никогда полицейской работой не занимался, а начальник
  парижской полиции и петербургский полицмейстер - болваны. Князь рассмеялся,
  показал красивые зубы, и я обратил внимание на его улыбку: она была жестокая
  и глупая, словно улыбка ребенка, приклеенная к лицу взрослого. Он тотчас же
  согласился с Рультабийлем и для убедительности добавил:
   - Приятно слышать, что вы рассуждаете таким образом. Теперь от
  журналистов часто требуют вещей, которые вовсе не к лицу подлинным
  литераторам.
   Рультабийль поддерживать разговор не стал. Его подхватила м-с Эдит,
  которая принялась восхищаться красотами природы.
   - На побережье нет ничего прекраснее "садов Семирамиды", - сказала она и
  лукаво прибавила: - Ими можно