лаз. К обеду никто так и не притронулся.
  Артур Ранс, не отрывая взгляда, смотрел на Даму в черном. Все окна были
  распахнуты, но дышать было нечем. Вскоре раздался удар грома, сверкнула
  молния, и хлынул ливень. У всех вырвался вздох облегчения. М-с Эдит
  вернулась как раз вовремя; она успела до ливня, который, казалось, грозил
  затопить весь полуостров. Не без живости м-с Эдит рассказала, что, когда она
  вошла, Старый Боб сидел перед столом, сгорбившись и обхватив руками голову.
  На ее вопросы он отвечать не стал. Она шутливо тряхнула его, но он лишь
  дернул плечом. Тогда, поскольку он упрямо зажимал ладонями уши, она легонько
  ткнула его булавкой с рубином, которой обычно закалывала легкую шаль, что
  набрасывала на себя по вечерам. Он зарычал, выхватил у нее булавку и в
  ярости швырнул ее на стол. Затем грубо буркнул, чего раньше за ним не
  водилось: "Оставьте меня в покое, госпожа племянница!" М-с Эдит так
  огорчилась, что, не говоря ни слова, вышла, пообещав себе, что в этот вечер
  ноги ее не будет в Круглой башне. Выходя из башни, м-с Эдит оглянулась и
  бросила последний взгляд на престарелого дядюшку. То, что она заметила,
  крайне ее поразило: самый древний в мире череп был перевернут, торчавшая
  вверх челюсть была вся в крови, а Старый Боб, всегда обращавшийся с любимой
  древностью корректно, злобно плевал на свой любимый череп. Немного струхнув,
  м-с Эдит убежала.
   Робер Дарзак успокоил м-с Эдит, объяснив, что за кровь она приняла
  обыкновенную