о творилось вокруг меня). Да, этот грустный, пленительный,
  упоительно безнадежный аромат нужно почувствовать раз и на всю жизнь, и
  тогда сердце наполнится благоуханием, если оно принадлежит сыну, такому, как
  Рультабийль, воспламенится, если оно принадлежит возлюбленному, такому, как
  Дарзак, или наполнится ядом, если оно принадлежит разбойнику, такому, как
  Ларсан. Нет, после этого мимо него пройти невозможно, и я разом понял и
  Рультабийля, и Дарзака, и Ларсана, равно как и все беды дочери профессора
  Стейнджерсона.
  
  ***
  
   Вцепившись в мою руку. Дама в черном под рев бури звала Рультабийля, но
  тот с криком: "Духи Дамы в черном!" внезапно большими прыжками скрылся в
  ночи.
   Несчастная разрыдалась. В отчаянии она принялась стучать кулаком в дверь;
  Бернье отпер, но плакать она не перестала. Я говорил ей какие-то пустяки,
  умолял успокоиться, однако отдал бы все, что угодно, чтобы найти слова,
  которые, никого не выдав, дали бы ей понять, какую роль я играю в драме
  матери и сына.
   Внезапно она свернула направо, в гостиную Старого Боба - по-видимому
  потому, что дверь туда была отворена. Там мы были одни, как если бы пришли к
  ней в спальню, - поскольку Старый Боб опять засиделся за работой в башне
  Карла Смелого.
   Боже мой! Этот вечер, эти минуты, что я провел с Дамой в черном, как они
  были мучительны! Я подвергался испытанию, к которому был совершенно не
  подготовлен: внезапно, даже не пожаловавшись на буйство стихий (а с меня
  текло, словно со старого