эту
  божественно прекрасную мать, которая, находясь в смятении, вызванном
  страшной бурей - ив прямом и в переносном смысле слова, - умоляла меня
  нарушить данное мною слово. Я ведь поклялся Рультабийлю, что буду молчать, и
  вот мое молчание было, увы, таким красноречивым, какой никогда не была ни
  одна из моих речей в защиту обвиняемого.
   Она взяла меня за руки и проговорила голосом, который я никогда не
  забуду:
   - Вы его друг. Скажите же ему, что мы оба уже перенесли достаточно горя!
  - И, готовая разрыдаться, добавила: - Почему он продолжает лгать?
   Я молчал. Да и что было отвечать? Эта женщина всегда, как теперь говорят,
  "держала на расстоянии" - всех вообще и меня в частности. Я никогда для нее
  не существовал, и вот теперь, когда я вдохнул аромат духов Дамы в черном,
  она разрыдалась передо мною, как перед старым другом.
   Да, как перед старым другом... Она рассказала мне все, я все узнал из
  нескольких фраз - простых и жалобных, как материнская любовь, я узнал все,
  что скрывал от меня притворщик Рультабийль. Очевидно, эта игра в пpятки
  долго продолжаться не могла, и они оба поняли это. Толкаемая безошибочным
  инстинктом, она захотела точно узнать, кто таков этот Рультабийль, который
  ее спас, которому столько же лет, сколько было бы ее сыну, и который так на
  него похож. К ней в Ментону пришло письмо, содержавшее доказательство того,
  что Рультабийль ей солгал: он и близко не подходил ни к какому учебному
  заведению в Бордо. Она тут же потребовала у молодого