е вздохов и стонов, да еще трех слогов,
  непрерывно звучавших во тьме: "Матушка! Матушка!" Наконец я тоже спустился
  во двор; в висках у меня стучало, сердце билось с перебоями, вены чуть не
  лопались. То, что я увидел на пороге Квадратной башни, меня отнюдь не
  успокоило. Напрасно я пытался себя урезонить:
   "Ничего, мы ведь считали, что дело плохо, как все вдруг стало на свои
  места. Разве сын не отыскал свою мать? Разве мать не вернула наконец себе
  сына?" Но откуда, откуда этот смертный крик, если она жива? Откуда этот
  ужасный крик, прозвучавший перед тем, как она появилась на пороге башни?
   Как ни странно, но, идя по двору, я не встретил ни одной живой души.
  Неужели никто не слышал выстрела? Неужели никто не слышал крика? Где г-н
  Дарзак? Где Старый Боб? Неужели он до сих пор работает в нижнем зале Круглой
  башни? Я готов был в это поверить: там, внизу, еще горел свет. А Маттони? Он
  что, тоже ничего не слышал? Он же дежурил в Садовой башне. Ничего себе! А
  Бернье? А матушка Бернье? Их нигде не было видно, а дверь Квадратной башни
  распахнута настежь! Ах, какой нежный шепот: "Матушка! Матушка!" И ответные
  слова сквозь плач: "Мальчик мой!" Они даже не закрыли как следует дверь в
  гостиную Старого Боба. Туда-то она и увела свое дитя.
   Так они и сидели одни в этой комнате, сжимая друг друга в объятьях и
  повторяя: "Матушка!", "Мальчик мой!". А потом они заговорили прерывистыми,
  незаконченными фразами. Это были какие-то божественные глупости. "Значит, ты
  не умер?"