онечно, нет!" И от этих слов они снова начинали плакать. Ах,
  как они обнимали друг друга, наверстывая упущенное время! Как он, должно
  быть, наслаждался ароматом духов Дамы в черном! Еще я слышал, как
  Рультабийль сказал: "Знаешь, матушка, украл тогда не я". По звуку голоса
  можно было подумать, что бедняге Рультабийлю все еще девять лет. "Конечно,
  мальчик мой, конечно, не ты". Подслушивал я непроизвольно, но у меня вся
  душа переворачивалась. Оно и понятно: мать вновь обрела свое дитя.
   Но где же Бернье? Я вошел в привратницкую, желая выяснить, почему кричали
  и кто стрелял.
   В глубине привратницкой, освещенной лишь маленьким ночником, матушка
  Бернье бесформенной массой полулежала в кресле. Когда прозвучал выстрел,
  она, по-видимому, была уже в постели, а потом в спешке накинула на себя
  какую-то одежду. Ее черты были искажены от страха.
   - Где папаша Бернье? - спросил я.
   - Там, - дрожа, ответила она.
   - Там? Где - там?
   Матушка Бернье не ответила.
   Сделав по привратницкой несколько шагов, я споткнулся и наклонился, чтобы
  посмотреть, что попалось мне под ноги. Оказалось, я наступил на картофелину.
  Я опустил ночник: весь пол был усыпан раскатившейся картошкой. Неужто мамаша
  Бернье не удосужилась собрать ее после того, как Рультабийль опорожнил
  мешок?
   Я выпрямился и повернулся к матушке Бернье:
   - Но ведь тут стреляли! Что случилось?
   - Не знаю, - ответила та.
   Я услышал, как кто-то затворил дверь в башню, и на пороге появился папаша
  Бернье.