и так минут пять в полной неподвижности, как вдруг из окна
  донесся вздох - тяжкий, протяжный, похожий на стон, на последний вздох
  агонии, - тихая жалоба, далекая, как уходящая жизнь, и близкая, как стоящая
  у порога смерть. На лбу у нас выступил пот. Потом - ничего, только
  беспрестанный рев моря... А затем окно внезапно погасло. Квадратная башня
  чернела в ночи. Мы с Рультабийлем, не сговариваясь, взялись за руки, как бы
  приказывая друг другу молчать и не двигаться. Там, в башне, кто-то умирал.
  Кто-то, кого от нас прятали. Почему? И кого? Кого же? Это не г-жа Дарзак, не
  г-н Дарзак, не папаша Бернье и, разумеется, не Старый Боб: это был кто-то,
  кто не должен находиться в башне.
   Рискуя свалиться за парапет, вытянув шеи в сторону окна, через которое
  донесся этот последний вздох, мы слушали. Прошли четверть часа, показавшиеся
  нам вечностью. Рультабийль кивнул мне на освещенное окно своей комнаты. Я
  понял. Мне следовало погасить свет и вернуться. С тысячью предосторожностей
  я сделал это и через пять минут снова стоял рядом с Рультабийлем. Теперь
  двор Карла Смелого был темен, если не считать слабого отблеска у подножия
  Круглой башни, говорившего о том, что Старый Боб еще трудится в ее нижнем
  зале, да свечи, горевшей в Садовой башне, где дежурил Маттони. В сущности,
  если принять во внимание, где они находились, можно было прекрасно
  объяснить, почему ни Старый Боб, ни Маттони не слышали того, что произошло в
  Квадратной башне, равно как и криков Рультабийля,