у, когда он вернул себе аромат духов Дамы в
  черном, - теперь он напряг всю силу своего ума, чтобы проникнуть в тайну.
  Теперь, до тех пор пока все не будет закончено, до самой последней минуты -
  самой драматичной, которую я пережил вместе с Рультабийлем, - минуты, когда
  его устами говорили и были объяснены жизнь и смерть, он будет следовать
  своим путем без тени сомнения и не произнесет ни единого слова, которое не
  приближало бы нас к развязке страшной ситуации, сложившейся после нападения
  на Квадратную башню в ночь с 11 на 12 апреля.
   Бернье не сопротивлялся. Случалось, Рультабийлю пытались сопротивляться,
  но он быстро преодолевал упорство таких людей, и они просили пощады.
   Бернье шел перед нами с опущенной головой, словно обвиняемый, которому
  предстоит держать ответ перед судьями. Придя в комнату Рультабийля, мы
  предложили привратнику сесть; я зажег лампу.
   Набивая трубку, молодой журналист молча смотрел на Бернье, по-видимому,
  он хотел узнать по лицу старика, насколько тот откровенен. Затем он
  нахмурился, глаза его засверкали, и, выпустив несколько клубов дыма, он
  спросил:
   - Итак, Бернье, как произошло убийство? Бернье покачал большой, как у
  всех пикардийцев, головой.
   - Я поклялся ничего не говорить. Я ничего не знаю, сударь. Честное слово,
  ничего.
   - Тогда расскажите то, чего не знаете, - посоветовал Рультабийль. - Если
  вы, Бернье, не расскажете мне то, что не знаете, я ни за что не отвечаю.
   - За что вы, сударь, не отвечаете?
   - За вашу