меня и если это вообще возможно,
  мы постараемся все скрыть. Мой отец этого не перенесет". Я ничего ей не
  ответил, хотя меня так и подмывало сказать: "А если об этом узнают позже, то
  решат, что дело тут нечисто, и тогда уж ваш папенька точно умрет". Но она
  так решила. Хочет, чтобы все молчали. Ладно, будем молчать, и довольно об
  этом.
   Направившись к двери, Бернье показал на свои руки:
   - Пойду отмывать кровь этой свиньи. Рультабийль остановил его:
   - А что говорил по этому поводу господин Дарзак? Каково его мнение?
   - Только повторял: "Как решит госпожа Дарзак, так и будет. Слушайтесь ее,
  Бернье". Пиджак у него был порван, горло расцарапано, но он не обращал на
  это внимания. Его интересовало лишь одно: каким образом этот мерзавец к нему
  проник. Говорю вам, он никак не мог опомниться, и я объяснял ему снова и
  снова. Первые его слова по этому поводу были вот какие: "Но ведь когда я
  вошел в комнату, там никого не было, и я сразу же заперся на задвижку".
   - Где это происходило?
   - В привратницкой, рядом сидела моя жена; бедняжка словно одурела.
   - А труп? Где был труп?
   - В комнате господина Дарзака.
   - А как все же решили от него избавиться?
   - Я точно не знаю, но что-то они придумали, потому что господин Дарзак
  сказал мне: "Бернье, прошу вас о последней услуге: ступайте в конюшню и
  запрягите в двуколку Тоби. По возможности не будите Уолтера. Если он все же
  проснется и потребует объяснений, тогда и ему, и Маттони, который охраняет
  потерну, скажите следующее: