ходился в таком смятении. Молодой
  журналист неровным шагом ходил по комнате, останавливался порой у зеркала,
  проводил рукой по лицу и вглядывался в собственное отражение, словно
  спрашивая у него: "Неужели ты, Рультабийль, и в самом деле так думаешь? Кто
  осмелится так думать?" Как думать? Казалось, он скорее еще только готовится
  думать. Но этого ему, похоже, не хотелось. Он ожесточенно покачал головой и,
  подойдя к окну, стал вглядываться в ночь, прислушиваясь к малейшему шуму на
  далеком побережье и, быть может, ожидая услышать шум катящейся двуколки и
  стук копыт Тоби. Рультабийль походил на насторожившегося зверя.
   Прибой умолк, море совершенно успокоилось. На востоке, на черной воде
  внезапно засветилась белая полоска. Поднималась заря. И почти сразу же из
  темноты появился Новый замок - бледный, тусклый, выглядевший точно так же,
  как мы, словно и он тоже не спал всю ночь.
   - Рультабийль, - начал я, внутренне дрожа от собственной дерзости, - ваш
  разговор с матерью был очень короток. И расстались вы молча. Я хотел бы
  знать, мой друг, не рассказала ли она вам сказочку про револьвер на ночном
  столике?
   - Нет, - не оборачиваясь, бросил Рультабийль.
   - Она ничего вам об этом не говорила?
   - Нет.
   - И вы не попросили ее объяснить ни выстрел, ни предсмертный крик,
  походивший на крик в таинственном коридоре? Она ведь закричала, как тогда.
   - Вы любопытны, Сенклер. Даже любопытнее меня. Нет, я ее ни о чем не
  спрашивал.
   - И вы обещали ей ничего не видеть