ния, -
  как мог Рультабийль в такую минуту забавляться с линейкой, угольником,
  рейсфедером и циркулем? Да, он сидел в кресле старого геолога и, придвинув к
  себе чертежную доску Робера Дарзака, чертил - спокойно, поразительно
  спокойно, словно мирный и тихий чертежник.
   Поставив на бумагу ножку циркуля, он начертил окружность, обозначавшую,
  должно быть, башню Карла Смелого, - точно так же, как на плане Робера
  Дарзака. Затем, проведя еще несколько линий, он обмакнул кисть в чашечку с
  красной краской, которой пользовался г-н Дарзак, и принялся закрашивать ею
  круг. Делал это он необычайно тщательно, следя, чтобы краска везде ложилась
  ровно, словно хотел, чтобы его похвалили за прилежание. Он наклонял голову
  то налево, то направо и, точно старательный ученик, даже высунул кончик
  языка. Закончив работу, он замер. Я пытался заговорить с ним, но он молчал.
  Его взгляд был прикован к рисунку: он смотрел, как высыхает краска. Внезапно
  рот его искривился, и из него вырвался ужасный крик; я не узнал его
  искаженного, безумного лица. Он повернулся ко мне так резко, что опрокинул
  кресло.
   - Сенклер, взгляните на красную краску. Взгляните! Я с трепетом склонился
  над листом, напуганный диким возбуждением моего друга, однако увидел лишь
  аккуратный рисунок.
   - Красная краска! Красная краска! - продолжал стонать репортер; глаза его
  расширились, словно он наблюдал за какой-то жуткой сценой.
   Не выдержав, я спросил:
   - Но что тут такого особенного?
   - Что особенного? Да