комнату. Что за вид! Беспорядок там царил
  невообразимый. Кровавый свет зари, проникавший сквозь широкие бойницы,
  придавал этому беспорядку еще более зловещий оттенок. Какое освещение для
  комнаты, где произошло убийство! Сколько крови на стенах, на полу и мебели!
  Кровавого света восходящего солнца и крови человека, которого Тоби увез
  неизвестно куда, в мешке из-под картошки... Столы, кресла, стулья - все было
  перевернуто. Простыни, за которые, по-видимому, в агонии схватился
  преступник, были наполовину стянуты с постели на пол, и на белом полотне
  отчетливо виднелся отпечаток окровавленной руки. Мы вошли, поддерживая Даму
  в черном, которая, казалось, вот-вот лишится чувств; нежно и просительно
  Рультабийль повторил: "Нужно, матушка! Нужно!" Я поставил перевернутое
  кресло на ножки, он усадил ее и принялся расспрашивать. Она отвечала
  односложно, а то и просто кивала головой или делала жест рукою. Я видел, что
  по мере того, как она отвечала, Рультабийль становился все более
  встревоженным, огорченным и растерянным; он пробовал успокоиться, но тщетно.
  Обращаясь к Даме в черном на "ты", репортер, чтобы ободрить ее, снова
  повторил: "Матушка! Матушка!", но она совсем пала духом и протянула к нему
  руки; они крепко обнялись, и это ее немного оживило. Затем она вдруг
  разрыдалась, как бы облегчая тем самым давивший на нее тяжкий груз. Я хотел
  было уйти, но они оба меня удержали, и я понял, что им не хочется оставаться
  одним в этой кровавой комнате.