азговора один на один с г-ном
  Дарзаком. Разговор этот состоялся утром, после нашего бурного собрания в
  Квадратной башне, во время которого были четко определены условия задачи о
  "лишнем трупе". Меня тогда занимал нелепый образ князя Галича, и я задал
  г-ну Дарзаку несколько вопросов, касающихся этого человека; он сразу ответил
  на них, причем сослался на другой, весьма ученый разговор на ту же тему,
  который состоялся между ним и мною накануне и о котором никто, кроме нас
  двоих, физически не мог знать. Об этом разговоре знал он один, и поэтому у
  меня не осталось сомнений, что Дарзак, занимающий мой ум сегодня, и Дарзак,
  с которым я беседовал накануне, - одно и то же лицо.
   Как ни абсурдна была мысль о подмене, меня все же следует простить. В
  том, что она у меня возникла, немного виноват Рультабийль, говоривший о
  своем отце как о гении перевоплощения. И я вернулся к единственно возможному
  - для Ларсана, который занял место Дарзака, - предположению о том, что
  подмена произошла во время свадьбы, когда жених м-ль Стейнджерсон вернулся в
  Париж после трехмесячного пребывания на юге.
   Даже душераздирающая жалоба, вырвавшаяся недавно у Дарзака, когда он
  считал, что рядом никого нет, - даже она не смогла прогнать эту мысль. Я
  вспомнил, как он вошел в церковь Сен-Никола дю Шардонне, церковь, выбранную
  им самим... Не потому ли, что это самая темная церковь в Париже?
   Удивительно, до какого вздора можно дойти, когда в лунную ночь стоишь за
  фиговым деревом и размышляешь