я
  пытался его развеять; без особых усилий я понял, что вызвано оно закравшимся
  к ней в душу страшным подозрением относительно личности ее дядюшки.
   Она сказала: "Пошли!" - и увлекла меня за собой, прочь из "Волчицы".
  Приближался полдень; весь двор был залит благоуханным сиянием. Так как
  темных очков мы не взяли, нам приходилось заслонять глаза рукой от
  ослепительно ярких цветов, однако гигантские герани все равно проплывали
  перед нашими взорами кровавыми пятнами. Привыкнув немного к этому сиянию, мы
  прошли по иссушенной земле и, держась за руки, ступили на раскаленный песок.
  Но наши руки были еще горячее, чем все, что нас окружало, чем даже жаркое
  пламя этого полдня. Мы смотрели под ноги, чтобы не замечать бескрайнего
  зеркала вод, а быть может, и затем, чтобы не видеть, что происходит в
  сияющем просторе. М-с Эдит твердила свое: "Мне страшно!" Мне тоже было
  страшно, особенно после моих ночных похождений, я боялся этого необъятного,
  изнурительного и сверкающего молчания полдня. Дневной свет, когда ты знаешь,
  что в нем происходит что-то невидимое, еще страшнее мрака. Полдень! Все и
  замирает, и живет, и молчит, и шумит. Прислушайтесь: у вас в ушах, словно в
  морских раковинах, гудят звуки куда более таинственные, чем те, что
  поднимаются с земли с наступлением вечера. Закройте глаза: вы увидите
  множество серебристых видений, куда более тревожных, чем ночные призраки.
   Я посмотрел на м-с Эдит. По ее бледному лицу стекали ручейки холодного
  пота.