шав предсмертный крик, он бросался в опасную
  темноту, словно герой, спасающий в морской пучине чью-то жизнь. Так почему
  же сейчас, в ярком свете дня он так дрожит? Он вдруг оробел, словно ребенок,
  а он и есть ребенок, хотя и пытается всегда оставаться на высоте положения.
  Значит, он догадывался, что такая минута наступит, минута, когда при свете
  дня кто-то будет умирать? К нам подбежал Маттони, который проходил по двору
  и тоже услышал крик. Движением руки Рультабийль заставляет его застыть на
  месте, тот застывает под потерной, словно часовой, а сам молодой человек
  движется в сторону, откуда раздаются стоны, точнее, к источнику этих стонов,
  потому что пылающий воздух наполнен ими повсюду. Мы следуем за ним, затаив
  дыхание и вытянув вперед руки, словно движемся на ощупь в темноте, боясь на
  что-нибудь натолкнуться. Мы подходим все ближе и, миновав участок тени,
  отбрасываемой эвкалиптами, обнаруживаем человека, бьющегося в судорогах. Они
  сотрясают все его тело. Человек в агонии - это Бернье! Он хрипит, безуспешно
  пробует подняться, задыхается; из раны в его груди течет кровь; мы
  наклоняемся над ним, и он успевает перед смертью выдохнуть два слова:
  "Фредерик Ларсан!" Голова его безжизненно падает. Фредерик Ларсан! Он везде
  и нигде. Опять он, и его нет! Это его рука: труп и, естественно, никого
  рядом. Ведь единственный выход из места, где совершено преступление, - это
  потерна, а там стояли мы вчетвером. Заслышав крики, мы тут же обернулись -
  так быстро, что должны