ать Ларсана бессмысленно. За нашею спиной только что убит
  человек. Мы слышали его крик. Мы обернулись, но не увидели ничего, кроме
  яркого дневного света. Чтобы видеть по-настоящему, нужно закрыть глаза, как
  только что сделал Рультабийль. Но, кажется, он открывает их снова? К нему
  возвращается энергия. Он уже на ногах. Он воздевает к небу сжатый кулак.
   - Это невозможно, - кричит он, - или рассудок больше ни на что не
  годится!
   Он становится на четвереньки и принимается обнюхивать каждый камешек,
  крутится вокруг трупа и матушки Бернье, которую нам никак не удается увести
  от тела мужа, крутится вокруг колодца, вокруг каждого из нас. Он напоминает
  свинью, которая роется в грязи в поисках пищи; мы с любопытством, тупо и
  мрачно наблюдаем за ним. Вдруг он встает и, взяв с земли щепотку пыли,
  кидает ее в воздух с победным криком, словно пыль эта нарисовала ему образ
  неуловимого Ларсана. Какую новую победу над тайной одержал молодой репортер?
  Почему к нему снова вернулась уверенность? Почему его голос опять стал
  звучен? Да, он обращается к Роберу Дарзаку как обычно звонко:
   - Успокойтесь, сударь, ничего не изменилось.
   И, повернувшись к м-с Эдит, добавляет:
   - Теперь, сударыня, остается только ждать полицию. Надеюсь, она скоро
  прибудет.
   Несчастная женщина вздрагивает. Этот мальчишка опять ее напугал.
   - Да, поскорее бы она явилась! И пусть сама всем занимается. Пускай
  подумает за нас. Ничего не поделаешь! Поскорее бы она явилась, - говорит м-с
  Эдит