тот краску. Г-н Дарзак, не более нашего понимавший манипуляции
  молодого человека, ответил, что он и в самом деле приготовил эту краску для
  своего рисунка.
   Краска в чашечке наполовину высохла, однако, по мнению г-на Дарзака, то,
  что осталось, даст на бумаге примерно тот же тон, которым он пользовался для
  отмывки своего плана полуострова Геркулес.
   - К рисунку никто не прикасался, - торжественно подхватил Рультабийль, -
  а краска разбавлена лишь самую малость. Впрочем, вы увидите, что лишняя
  капля воды в чашечке на мою демонстрацию никак не повлияет.
   С этими словами он обмакнул кисточку в краску и принялся закрашивать
  нарисованный круг. Он делал это с усердием, которое поразило меня, еще когда
  в башне Карла Смелого он самозабвенно рисовал после только что случившегося
  убийства. Закончив, он бросил взгляд на свои громадные карманные часы и
  сказал:
   - Как видите, дамы и господа, слой краски, которым я покрыл круг,
  примерно таков, как на рисунке господина Дарзака. Оттенок приблизительно тот
  же.
   - Верно, - отозвался г-н Дарзак, - но что все это означает?
   - Погодите, - остановил его репортер. - Само собой разумеется, этот
  рисунок делали вы?
   - Еще бы! Вы же помните, как я был раздосадован, когда, вернувшись вместе
  с вами из Квадратной башни в кабинет Старого Боба, нашел его в столь
  плачевном состоянии. Старый Боб испортил мой рисунок, катнув по нему этот
  свой череп.
   - Вот именно, - подытожил Рультабийль. Взяв со стола самый древний в мире
  череп,