ревернул его и, показав г-ну Дарзаку выпачканную красной краской
  челюсть, спросил:
   - Стало быть, это вам пришло в голову, что красная краска попала на
  челюсть с вашего рисунка?
   - Да в этом не может быть сомнении, черт возьми!
   Череп же валялся на рисунке, когда мы вошли в башню Карла Смелого.
   - Значит, и тут наши мнения совпадают, - заметил Рультабийль.
   Держа на ладони череп, он встал и прошел в нишу, освещавшуюся широким
  зарешеченным окном и служившую когда-то пушечной бойницей, а после нашего
  приезда в замок - туалетной комнатой г-на Дарзака. Там он чиркнул спичкой и
  зажег стоявшую на маленьком столике спиртовку. На нее он поставил
  приготовленную заранее кастрюльку с водой, продолжая держать череп в ладони.
   Пока Рультабийль занимался этой диковинной стряпней, мы не спускали с
  него глаз. Никогда еще его поведение не казалось нам столь непостижимым и
  тревожащим. Чем больше он объяснял и действовал, тем меньше мы понимали.
  Кроме того, нам было страшно: мы чувствовали, что кто-то из нас испытывает
  еще больший страх. Кто же? Быть может, самый спокойный?
   Самым спокойным казался Рультабийль, возившийся с черепом и кастрюлькой.
   Но что это? Почему все мы, словно сговорившись, отпрянули назад? Почему у
  г-на Дарзака, чьи глаза расширились от ужаса" у Дамы в черном, у мистера
  Ранса, у меня, наконец, почему у нас всех чуть было не сорвался с губ
  возглас: "Ларсан!"?
   Где мы его увидели? В чем мы его ощутили, глядя на Рультабийля? Ах, этот
  профиль