ая представляла собой
  обыкновенную, довольно большую комнату с дешевенькими белыми занавесками на
  голых окнах. У стен стояли шесть соломенных стульев, над камином висели
  зеркало и часы. Комната производила довольно унылое впечатление.
   Войдя в гостиную, Рультабийль с выражением почтения и сосредоточенности
  обнажил голову, словно оказавшись в каком-то священном месте. Покрасневший,
  смущенный, он двигался мелкими шагами и вертел в руках свое кепи. Затем
  повернулся ко мне и заговорил - тихо, даже тише, чем в часовне:
   - Ах, Сенклер, вот она - гостиная. Потрогайте мои руки - я весь горю, я
  покраснел, верно? Я всегда краснел, когда входил сюда, зная, что увижу ее.
  Конечно, сейчас я бежал, запыхался, но я не мог больше ждать, понимаете?
  Сердце стучит, как когда-то... Послушайте, я подходил вот сюда, к двери, и в
  смущении останавливался. Но в углу я замечал ее тень; она молча протягивала
  ко мне руки, и я бросался к ней в объятия, мы целовались и плакали. Это было
  прекрасно! Это была моя мать, Сенклер! Но она мне в этом не признавалась,
  напротив: она говорила, что моя мать умерла, а она - ее подруга. Но она
  велела называть ее мамой, она плакала, когда я ее целовал, и я понял, что
  она - моя мать. Знаете, она всякий раз садилась в этом темном уголке и
  приезжала всегда на закате, когда света еще не зажигали... Вот тут, на
  подоконнике, она оставляла большой пакет в белой бумаге, перевязанный
  розовой ленточкой. Это были сдобные булочки. Я обожаю булочки, Сенклер!