задавал себе вопрос: каким образом, доказав столь блестяще его виновность,
  Рультабийль сможет доказать обратное? Робер Дарзак сначала было помрачнел и
  забеспокоился, но потом, слушая молодого человека, постепенно остыл, и мне
  показалось, что взгляд его выражает изумление и смятение; такой взгляд
  бывает у обвиняемого, когда тот внимает блестящей речи прокурора, уличающего
  его в преступлении, совершенном тем не менее не им. Голос, которым заговорил
  Робер Дарзак, звучал не гневно, а скорее испуганно, словно он только что
  сказал про себя: "Боже, я и не знал, какой опасности мне удалось избежать!"
  - Но раз этих подозрений у вас больше нет, - необычайно спокойно проговорил
  он, - мне, сударь, хотелось бы знать, как вы от них избавились?
   - Чтобы от них избавиться, сударь, мне нужна была уверенность. Простое,
  но неопровержимое доказательство, которое бы ясно продемонстрировало, кто из
  двух Дарзаков - Ларсан. По счастью, такое доказательство предоставили мне
  вы, сударь, в ту минуту, когда замкнули круг, тот круг, в котором находился
  лишний труп. Совершенно честно заявив, что, вернувшись в комнату, вы сразу
  же заперлись на задвижку, вы нам солгали - утаили, что вошли к себе около
  шести часов, а вовсе не в пять, как говорил папаша Бернье и как мы сами
  могли убедиться. Стало быть, только вы и я знали: вошедший в комнату в пять
  часов Дарзак, о котором мы вам говорили, имея в виду вас, был вовсе не вы. А
  вы ничего не сказали. И не надо убеждать меня, что вы не обратили внимания
  на время