овым восторгом смотрю на этот чудный город, на это лазурное
  побережье, возникающее на заре, словно райский уголок, - особенно после
  отъезда из ужасного Парижа с его снегом, дождем, грязью, сыростью, тьмой,
  мерзостью! С какой радостью я ступил вечером на перрон - ведь я знал, что
  наутро у конца этих рельсов меня встретит мой блистательный друг - солнце!
   Когда мы выехали из Тулона, наше нетерпение стало невыносимым. Мы ничуть
  не удивились, увидев на платформе в Кане разыскивавшего нас г-на Дарзака. По
  всей вероятности, он получил телеграмму, посланную Рультабийлем из Дижона,
  где мы сообщали, что направляемся в Ментону. Он, должно быть, прибыл
  накануне в десять утра в Ментону вместе с женой и тестем и в то же утро
  выехал назад, в Кан, поскольку, по нашему мнению, у него были для нас
  конфиденциальные сведения. Выглядел он мрачным и расстроенным. Увидев его,
  мы испугались.
   - Несчастье? - спросил Рультабийль.
   - Пока нет, - ответил Дарзак.
   - Хвала господу! - воскликнул Рультабийль. - Мы поспели вовремя.
   - Спасибо, что приехали, - просто проговорил г-н Дарзак.
   Он молча пожал нам руки и, приведя в свое купе, запер дверь и задернул
  занавески. Когда мы пришли в себя и поезд тронулся, г-н Дарзак наконец
  заговорил. Волновался он так, что голос его дрожал.
   - Так вот, он жив! - были его первые слова.
   - Так мы и предполагали, - прервал Рультабийль. - Но вы уверены?
   - Я видел его, как сейчас вижу вас.
   - А госпожа Дарзак тоже его видела?
   - Увы!