Теперь передаю слово г-ну Дарзаку:
   - Только я закончил писать и встал, собираясь идти к Матильде, как она в
  страшном возбуждении влетела в буфет. Увидев меня, она бросилась мне на
  грудь, повторяя: "О господи! О господи!" Больше она ничего не могла сказать
  и только вся дрожала. Я принялся ее успокаивать, повторяя, что я с ней, а
  затем осторожно, мягко спросил, что ее так страшно напугало. Усадив ее,
  потому что она едва держалась на ногах, я предложил ей чего-нибудь выпить,
  но Матильда, стуча зубами, ответила, что не сможет выпить и глотка воды.
  Наконец она обрела речь и начала рассказывать, запинаясь чуть ли не на
  каждой фразе и со страхом оглядываясь вокруг. Она, как и собиралась, вышла
  прогуляться у вокзала, но далеко уходить побоялась, полагая, что я скоро
  кончу свои письма. Затем вернулась на вокзал и пошла вдоль перрона. Подходя
  к буфету, она взглянула в освещенные окна соседнего вагона и увидела, что
  проводники застилают там постели. Тут ей пришло на ум, что сумочка, в
  которую она положила свои драгоценности, открыта, и решила тотчас пойти и
  закрыть ее - не потому, что она ставила под сомнение честность этих
  почтенных служащих, а просто из осторожности, вполне объяснимой в дороге.
  Поднявшись в вагон и войдя в коридор, Матильда остановилась у двери того из
  наших купе, в которое после отъезда мы не заглядывали. Открыв дверь, она
  громко вскрикнула. Этого крика никто не слышал, потому что из вагона все
  вышли и It тому же в этот миг мимо