ула его в карман
  моего пальто и сказала: "Если на нас нападут, вы сможете нас защитить". Ах,
  друзья мои, какую ночь мы провели! Мы оба молчали, обманывая друг друга;
  закрыв глаза, мы притворялись спящими, однако свет погасить не решались.
  Дверь купе мы заперли на защелку - боялись, что он появится снова. При
  каждом шорохе в коридоре наши сердца начинали громко стучать, нам казалось,
  мы узнаем его шаги. Зеркало в купе Матильда завесила, страшась вновь увидеть
  там его лицо. Следовал ли он за нами? Удалось ли нам сбить его со следа? Сел
  ли он в кюлозский поезд? Могли ли мы на это надеяться? Лично я так не думал.
  А она, она! Ах, Матильда тихонько сидела в своем углу словно мертвая, но я
  чувствовал, в каком страшном отчаянии она пребывает, чувствовал, что она
  несчастнее меня - из-за этой беды, которая преследует ее как рок. Мне
  хотелось ее утешить, ободрить, но я не мог найти слов, а когда я попытался
  заговорить, она полным отчаяния жестом остановила меня, и я понял, что
  милосерднее будет молчать. И следом за нею закрыл глаза...
   Так говорил г-н Дарзак, причем это вовсе не приблизительный пересказ его
  слов. Мы с Рультабийлем решили, что рассказ этот настолько важен, что,
  приехав в Ментону, решили записать его как можно точнее. Когда текст был у
  нас почти готов, мы показали его г-ну Дарзаку, который сделал несколько
  незначительных исправлений, и вот этот рассказ перед вами.
   Ночь, проведенная в поезде, ничего нового не принесла. На вокзале г-на
  Стейнджерсона