агнул вперед, и я ткнула пальцем в его сторону:
   - А ты не лезь.
   Он отступил на шаг, но не ушел. Лицо у него было злое и внимательное, и я знала, что он может вмешаться, что бы я ни говорила, если я буду продолжать в том же духе. Но я не собиралась. Я ее потрясла, и это было то, что надо. Ее расширенные глаза были в нескольких дюймах от моих, лицо промокло от слез. Дышала она все так же часто и прерывисто, но она глядела на меня, она слушала.
   Медленно, постепенно я разжала руку, и она продолжала смотреть на меня, оцепенев от ужаса, будто я сейчас должна была сделать что-то страшное, и я так и собиралась поступить.
   - Твоя маленькая дочь сейчас видела самое страшное зрелище в своей жизни. Она уже успокаивалась, уже все проехало, а ты закатила истерику. Ты же ее сила, ее защита. Когда она увидела, как ты расползаешься на части, она испугалась.
   - Я не хотела... я не могла...
   - Плевать мне глубоко, что ты хотела и чего не хотела. Ты мать, она ребенок. Ты будешь держаться до тех пор, пока ее не будет рядом и она не увидит, как ты распускаешься. Это понятно?
   Она заморгала:
   - Я не знаю, смогу ли я...
   - Сможешь. И сделаешь. - Я посмотрела вокруг - Эдуарда еще не было. И хорошо. - Ты уже взрослая, Донна, и будешь, черт побери, вести себя как взрослая.
   Я ощущала наблюдающий взгляд Питера, почти чувствовала, как он это записывает, чтобы потом прокрутить. Он точно запомнит эту сцену и обдумает ее как следует.
   - У тебя дети есть? - спросила она, и я уже знала, что будет дальше.
   - Нет.
   - Так какое ты имеешь право меня учить, как мне моих воспитывать?
   Она сильно разозлилась, села прямо и стала вытирать лицо резкими, короткими движениями.
   Сидя на бампере, она была выше меня, присевшей у земли. Я посмотрела в ее злобные глаза и ответила правду: