ука?
   - В числе прочего, - ответил Эдуард.
   - Эдуард, посмотри на меня.
   Он повернулся, глянул на меня холодным синим взглядом.
   - Скажи правду: эта семья тебе дорога? Ты готов убить ради них?
   - Анита, я готов убить для собственного удовольствия.
   Я мотнула головой и придвинулась ближе, так, чтобы хорошо рассмотреть его лицо, попытаться заставить его выдать свои секреты.
   - Без шуток, Эдуард, скажи мне правду. У тебя с Донной серьезно?
   - Ты меня уже спрашивала, люблю ли я ее. Я ответил "нет".
   Я снова тряхнула головой:
   - Черт побери, перестань увиливать от ответа! Я не думаю, что ты ее любишь. Я не думаю, что ты на это способен, но что-то ты чувствуешь. Не знаю, что именно; что-то. Так вот, что ты испытываешь ко всей семье?
   Лицо Эдуарда было непроницательным, и я ничего не могла на нем прочесть. Он просто смотрел на меня в упор. Мне хотелось влепить ему пощечину, заорать и лупить, пока эта маска не слетит и не обнажится правда. С Эдуардом мне всегда было все ясно, ясно, чего он хочет и что задумал, даже если бы он задумал меня убивать. Но сейчас я вдруг поняла, что ни в чем не уверена.
   - Боже мой, они действительно тебе дороги.
   Я обмякла и откинулась на спинку сиденья. Меня не так поразило бы, если бы у него вдруг выросла вторая голова. В этом ничего необычного не было бы.
   - Иисус, Мария и Иосиф, Эдуард! Они тебе дороги, все они.
   Он отвернулся. Эдуард, холодный стальной убийца, отвернулся. Он не мог или не хотел встретиться со мной взглядом. Включив передачу, он тронул машину с места, и я вынуждена была пристегнуть ремень.
   Я дала ему молча выехать со стоянки, но когда мы затормозили у знака, пережидая поток машин по Ломос, я почувствовала, что должна что-то сказать.
   - И что ты собираешься делать?
   - Не знаю, - ответил