- Если только не Донна ее подарит.
   Он вдруг стал очень тих.
   - Да.
   - Это Донна ведь принесла цветы?
   - Да.
   - Белые лилии или какие-то орхидеи, но не полевые цветы, которые в этой комнате.
   - Она считает, что они оживляют дом.
   - И еще как оживляют, - сказала я.
   Он вздохнул.
   - Может, я ей скажу, как ты любишь картины, на которой собачки играют в покер, и она тебе купит несколько штук.
   - Она не поверит, - сказал он.
   - Нет, но я смогу придумать что-то, чему она поверит и что ты настолько же не выносишь.
   Он посмотрел на меня:
   - Ты этого не сделаешь.
   - Вполне могу.
   - Это похоже на начало шантажа. Чего ты хочешь?
   Я смотрела пристально, изучала это непроницаемое лицо.
   - Так ты признаешь, что Донна и ее команда настолько тебе важны, что шантаж сработает?
   Он глянул на меня безжалостными глазами, и снова лицо его стало непроницаемым. Но этого теперь было недостаточно. В его броне образовалась брешь, куда мог бы въехать грузовик.
   - Они заложники, Эдуард, если кому-то это придет в голову.
   Он отвернулся от меня, закрыв глаза.
   - По-твоему, ты сказала мне что-то такое, о чем я сам не думал?
   - Извини, ты прав. Вроде как учить бабушку пироги печь.
   - Чего? - Он повернулся, почти смеясь.
   - Старая поговорка. Означает учить кого-то тому, чему он сам тебя научил.
   - И чему я тебя научил? - спросил он, и лицо его снова стало серьезным.
   - Тут не во всем твоя заслуга. Смерть матери была моим ранним уроком, и я узнала, что самый дорогой тебе человек может умереть. Если другие знают, что тебе кто-то дорог, они могут этого человека использовать против тебя. Ты спрашиваешь, почему у меня нет романов с людьми? Они бы стали заложниками, Эдуард. Моя жизнь слишком полна насилия, чтобы приковать