лаф нахмурился:
   - Я не был согласен, чтобы тебя включали в эту охоту. Нам не нужна помощь от женщины. Ни от какой.
   - Ну, Олаф, деточка, чья-то помощь вам нужна, потому что вы все трое ни хрена не выяснили про эти увечья.
   Полоса краски поползла с шеи ему на лицо.
   - Не называй меня так!
   - Так - это как? Деточка?
   Он кивнул.
   - Ты предпочитаешь лапушка, пупсик или цыпочка?
   Краска из розовой стала красной и продолжала сгущаться.
   - Не называй меня ласкательными терминами. Меня никто лапушкой называть не будет.
   Я уже готовила очередную язвительную реплику, но он подставился, и я придумала получше.
   - Как мне тебя жаль.
   - О чем ты бормочешь?
   - Жаль, что тебя никто лапушкой не назовет.
   Румянец, начавший уже бледнеть, вновь вспыхнул, будто Олаф покраснел от смущения.
   - Это ты что, мне сочувствие выражать вздумала?
   Голос его чуть повысился - точно рычание собаки перед броском. От накала эмоций у него усилился акцент - очень немецкий, нижненемецкий даже. Бабушка Блейк была родом из Баден-Бадена, на границе Германии и Франции, но двоюродный дедушка Отто был из Хапсбурга. На сто процентов я не была уверена, но акцент звучал похоже.
   - Каждого человека кто-то да должен называть лапушкой, - пояснила я медовым голосом.
   Я не злилась. Я его подначивала, а не надо бы. Единственное оправдание - что эти разговоры об изнасиловании заставили меня его бояться, а это мне не нравилось. И я тянула зверя за хвост, чтобы самой же расхрабриться. Глупо. Когда я сама осознала, что делаю, то попыталась это прекратить.
   - Ни одна баба меня не запряжет, а потому и лапушкой называть не будет.
   Он тщательно выговаривал каждое слово, но акцент усилился, стал выразительнее. Олаф пошел вокруг стола, шевеля мускулами, как огромный хищный кот.