оп! - прорезал комнату голос Эдуарда. - Того, кто пустит первую кровь, я застрелю собственной рукой.
   Мы оба застыли. Олаф заморгал, будто время потекло с обычной скоростью. По всей вероятности, сегодня мы друг друга не убьем. Но мой пистолет целился ему в грудь, и его рука с зажатым в ней ножом была занесена надо мной. Хотя не нож - а скорее всего меч. Откуда только он его вытащил?
   - Брось нож, Олаф, - велел Эдуард.
   - Пусть сначала она уберет пистолет.
   В его темных глазах я видела ненависть, которую сегодня уже наблюдала на лице лейтенанта Маркса. Они оба ненавидели меня за то, что не в моей власти было переменить: один - за врожденный от Бога дар, другой - за то, что я женщина. Забавно, до чего одна безрассудная ненависть похожа на другую.
   Пистолет в моей руке ровно смотрел в грудь Олафа, и я медленно выдохнула, выпустила воздух из тела, ожидая, пока Олаф решит, как нам сегодня поступить. Либо мы работаем над делом, либо копаем могилу - или две, если он достаточно быстр. Я знала, что бы выбрала я, но знала и то, что решающий голос - не мой. И даже не Олафа - голосовать будет его ненависть.
   - Брось нож, и Анита уберет пистолет, - сказал Эдуард.
   - Или застрелит меня безоружного.
   - Она этого не сделает, - сказал Эдуард.
   - Она теперь меня боится, - возразил Олаф.
   - Может быть, - согласился Эдуард. - Но меня она боится больше.
   Олаф посмотрел на меня сверху вниз, и сквозь ненависть и гнев проскользнула тень неуверенности.
   - Нет, я всажу в нее нож. Она меня боится.
   - Объясни ему, Анита.
   Оставалось надеяться, что я правильно поняла, чего Эдуард хочет.
   - Я тебе всажу две пули в грудь. Может быть, тебе удастся отрезать от меня кусок раньше, чем ты грохнешься. Если ты по-настоящему хорошо работаешь ножом, может, даже ты успеешь полоснуть