ончилось, и все повернулись туда на шум, даже жрец.
   Я приложила палец к острию обсидианового клинка и нажала. Острие было как стекло, боль - резкой и мгновенной. Зашипев, я отдернула руку.
   - Что ты сделала? - вопросил жрец, и голос его был слишком громким - наверняка донесся до публики.
   Я ответила потише:
   - Я не заживлю рану - или не так быстро, как он. Это доказывает, что я - не ликантроп.
   От гнева жреца воздух наполнился чем-то душным и жарким.
   - Ты не понимаешь!
   - Если бы мне кто-то объяснил, вместо того чтобы темнить, я бы и не путалась под ногами.
   Жрец отдал лезвие коленопреклоненному. Тот принял его и склонился к нему лбом. Потом вылизал клинок, у острых краев - очень осторожно, пока не дошел до острия и до моей крови. Тут он вложил лезвие между губ, в рот, всосал, как женщина, делающая минет. Рот его задвигался вокруг лезвия. Я знала, что клинок его режет, а он сглатывает, напарывается нежными тканями на нож, а вид у него такой, будто происходит что-то чудесное, оргиастическое, донельзя приятное.
   Он одновременно глядел на меня - лицо его больше не было безмятежным. Во взгляде пылал жар, который обычно появляется в глазах любого мужчины, когда он думает о сексе. Но ведь сейчас же он сосет острое стеклянное лезвие, разрезая себе рот, язык, горло, сглатывая собственную кровь, возбужденный моей кровью.
   Кто-то схватил меня за руку, и я вздрогнула. Это был Сезар.
   - Мы должны быть на сцене, чтобы ты потом вернулась на место.
   Он смотрел на коленопреклоненного, на всех остальных очень внимательно. Обвел меня вокруг них, и все глаза следили за мной, как за раненой газелью.
   Остальные три женщины были уже на месте, стояли за потускневшим теперь белым экраном. Они раздевались. Хихикающая блондинка осталась в синем лифчике и трусиках, по-прежнему