ю сознание, я сказала, не поднимая по-прежнему головы:
   - Когда родители приехали к дому? В котором часу?
   Послышался шорох бумаги:
   - В шесть тридцать.
   Я повернула голову, прижалась щекой к колену. Очень уютное ощущение.
   - А когда взошло солнце?
   - Не знаю, - ответил Эдуард.
   - Выясни. - Черт, до чего красив этот ковер на полу!
   Медленно, стараясь дышать так же ровно, я выпрямилась. Комната не плыла. Отлично.
   - Будущие дед с бабкой приехали в шесть тридцать. Допустим, десять минут они приходили в себя, пока вызвали полицию. Первой приехала дорожно-патрульная служба. От тридцати минут до часа прошло до прибытия фотографа, и все равно кровь еще свежая. Даже не потускнела, не говоря уже, что не стала темнеть.
   - Родители чуть не наступили на нее, - сказал Эдуард.
   - Ага.
   - А какое это все имеет значение? - спросил Олаф.
   - Если рассвет около шести тридцати, то эта тварь может передвигаться при дневном свете или у нее нора близко к месту убийства. Если это время не близко к рассвету, то, может быть, она ограничена темнотой.
   Эдуард глядел на меня с улыбкой гордого родителя.
   - Даже сунув голову меж колен, ты думаешь о деле.
   - Но что это нам дает, - спросил снова Олаф, - если эта тварь ограничена светом или темнотой?
   Я подняла на него глаза. Он навис надо мной, но я продолжала сидеть. Не очень круто будет, если я встану и упаду.
   - Если она движется только в темноте, то это может помочь нам сообразить, какой она породы. Мало есть противоестественных созданий, строго ограниченных темным временем. Это поможет сократить список.
   - А если у нее нора возле места убийства, - пояснил Эдуард, - могут найтись следы.
   - Ага, - кивнула я.
   - Полиция обтопала там каждый дюйм местности, - сказал Олаф. - И ты хочешь сказать,