ю девушку и заведет хороших детей в хорошем доме, работая по выходным во дворе, а каждое воскресенье обедая то у одних бабушки с дедушкой, то у других, по очереди. Замечательная жизнь, если можешь себе ее обеспечить. А ему еще надо раскрывать убийства. Не все сразу делается.
   А что имею я, если честно? Для кризиса среднего возраста я еще слишком молода, а для угрызений совести уже слишком стара.
   Мы направились обратно к машинам. Я снова обнимала себя за плечи, потом заставила себя опустить руки и пошла рядом с Рамир... с Эрнандо как ни в чем не бывало.
   - Маркс мне сказал, что один из прибывших первым копов чуть не лишился горла. Как это вышло?
   - Я здесь был не с самого начала. Лейтенант меня вызвал не сразу. - В голосе его прозвучала жесткость. Да, он был мягок, но ездить на себе не позволял. - Но я слышал, что трое выживших напали на полицейских. Пришлось их успокоить дубинками. Они продолжали пытаться драть полицейских на части.
   - А зачем? И как это у них получилось? Я в том смысле, что, если с человека ободрать кожу и оторвать куски тела, он в бой не рвется.
   - Я помогал перевозить кое-кого из первых выживших, и они не дрались. Просто лежали и стонали. Это были раненые, и они вели себя как раненые.
   - Есть какие-то следы Тада Бромвелла, сына выживших на том месте убийства, что я видела?
   Эрнандо выкатил глаза:
   - Маркс тебе не сказал?
   Я покачала головой.
   - Ну и мудак!
   Я согласилась, а вслух спросила:
   - Так что, нашли тело?
   - Он жив. Ездил на пикник с друзьями.
   - Он жив, - повторила я.
   Тогда чья душа витала в спальне? Вслух я этого не сказала, потому что про душу полиции сообщить забыла. Маркс и без того был готов вышвырнуть меня из города. И если бы я заговорила о парящей под потолком душе, он бы крикнул дров и спичек.