жил на груди. Наверное, он бы и ноги скрестил, если бы места хватило. На ум напрашивались слова "мрачно" и "замкнуто".
   Поперек дороги тянулись тени, хотя не было ни домов, ни деревьев. Будто они просто вырастали из земли, эти тени, и ложились поперек дороги, как предвестники ночи. Если глянуть на часы у меня на руке, то был ранний вечер. Если смотреть по уровню света, то поздний день. Оставалось еще три часа светлого времени. Я ехала через сгущающиеся тени, и интуиция подсказывала, что надо поспешить. Я хотела попасть в больницу до темноты. Не знаю почему, но вопросов я себе не задавала. За нами ехала полицейская машина с двумя копами, так что вопрос с превышением скорости они уладят.
   Даже пугало, как быстро и гладко машина перешла через восемьдесят миль в час, а я и не заметила. Что-то было в этих дорогах - в том, как они уходили вдаль и вдаль через пустой ландшафт, а на меньшей скорости показалось, будто бы просто ползешь. Я держала ровно восемьдесят, и Рамирес не отставал от меня. Кажется, только он мне и верил. Может быть, он тоже чувствовал, что надо торопиться.
   Молчание в машине не очень располагало к общению, но не было и неловким. Кроме того, у меня своих проблем хватало, чтобы еще и разыгрывать жилетку, в которую могли бы поплакаться социопатические друзья Эдуарда.
   Молчание нарушил Бернардо.
   - Я видел тебя с тем детективом на травке.
   Я нахмурилась. Он смотрел на меня враждебными глазами. Кажется, он хотел затеять ссору, хотя непонятно зачем.
   - Мы не были там "на травке", - ответила я.
   - А мне показалось.
   - Ревнуешь?
   Его лицо стало неподвижным, с резко выделяющимися злыми морщинами.
   - Значит, ты все-таки трахаешься. Только не с нами, плохими мальчишками.
   Я покачала головой:
   - Это было дружеское объятие, и вообще не твое дело.