вспышка, и она превратит палату в нижний круг ада на те секунды, что кислород будет пожирать все горючие предметы. Но взрыва с дождем стекла и штукатурки не произойдет - ничего такого театрального, просто смертельно.
   Ригби спросил:
   - А если они попытаются нас сожрать, то что нам делать? Отплевываться от них?
   - Не знаю, - ответил Эванс. - Я могу только сказать, чего не делать. Не стрелять в кислородной атмосфере.
   Бернардо вытащил откуда-то нож. К ботинку он не нагибался, значит, у него был и другой нож, который не заметил в баре вервольф. Он поднял нож к свету, поиграл бликом.
   - Резать будем.
   Темнота пала свинцовым занавесом, у меня в голове отдался лязг, как раскат грома. Я ждала, что сейчас распахнется дверь палаты, раздастся вопль. Но ничего не случилось. И давление, нараставшее часами, вдруг исчезло. Будто кто-то взял и проглотил его. Вдруг оказалось, что я стою в холле, и мне лучше, легче. Этой перемены я не поняла, а я не люблю того, чего не понимаю.
   Несколько натянутых мгновений все мы ждали, потом я не смогла выдержать. Выпустив нож и придерживая его в ладони, я пошла к двери. Она распахнулась, и я отпрыгнула. Тот медбрат, с которым я сегодня говорила, нерешительно застыл на пороге, глядя на обнаженный клинок у меня в руке.
   И не отрывая глаз от лезвия, он обратился не ко мне, а к Эвансу:
   - Доктор, пациенты успокоились. Они более смирные, чем были весь день. Полисмены спрашивают, можно ли им выйти из палаты ненадолго.
   - Выжившие стали спокойнее, чем были весь день? - спросила я.
   Медбрат Бен кивнул:
   - Да, мэм.
   Я отступила от двери на два шага и расслабилась, сделав долгий выдох.
   - Так как, миз Блейк? - спросил Эванс. - Могут полисмены выйти?
   Я пожала плечами и глянула на Рамиреса:
   - Спросите у него. Он здесь старший