акой это был ужас.
   Она кивнула, будто поняла, но следующие ее слова показали, что главное она упустила.
   - Ты испугалась.
   - Ага, - произнесла я, подчеркивая каждый слог, чтобы сарказм до нее дошел.
   - Неподконтрольность, - сказала она.
   - Да.
   - Невозможность уединения.
   - Да.
   - Зачем ты приняла эти метки?
   - Они бы погибли оба, если бы я этого не сделала. Мы все могли погибнуть.
   - Значит, ты это сделала для спасения жизни.
   Она сидела, скрестив руки на коленях, непринужденно зондируя мои парапсихические раны. Терпеть не могу людей, которые всегда собой довольны.
   - Нет, я не могла потерять их обоих. Потерю одного я еще могла бы пережить, но не обоих - если в моих силах было их спасти.
   - И эти метки дали вам силу победить ваших врагов.
   - Да.
   - Раз тебе страшно от мысли, что ты разделяешь с ними свою жизнь, то почему для тебя так много значит их смерть?
   Я открыла рот, закрыла, потом заговорила снова:
   - Наверное, я их любила.
   - Любила. Прошедшее время. "Любила", не "люблю"?
   Вдруг на меня навалилась усталость.
   - Я уже и не знаю. Просто не знаю.
   - Если кого-то любишь, это ограничивает твою свободу. Если любишь, жертвуешь приличной долей уединения. Если любишь, ты уже не просто сама по себе, а половина пары. Думать или поступать по-другому - значит рисковать утратить любовь.
   - Но речь шла не об общей ванной или споре о том, кто с какой стороны кровати будет спать. Они хотели разделить со мной мой разум, мою душу.
   - Насчет души - ты серьезно в это веришь?
   Я откинулась на подушку, закрыла глаза.
   - Не знаю. Думаю, что нет, но... - Я открыла глаза снова. - Спасибо, что спасла мне жизнь. Если я когда-нибудь смогу отплатить тебе тем же, я это сделаю. Но объяснять тебе нюансы своей личной