их ликантропией даже с их согласия, так что вожаков банд приговорили к смерти. И послали специальные силы, чтобы вместе с лучшими полицейскими Нью-Йорка стереть их с лица земли.
   Он кивнул:
   - Я уехал из города еще до того. И лечил много таких ребятишек. - Глаза его затуманились воспоминанием. - Двое таких перекинулись в процессе лечения. Их больше не пустили в больницу. Тех, кто носит эти цвета, бросали подыхать.
   - Думаю, они почти все и так выжили, доктор Каннингэм. Если исходная рана не убивает на месте, то вряд ли они умерли.
   - Пытаетесь меня утешить? - спросил он.
   - Быть может.
   Он посмотрел на меня сверху.
   - Тогда я вам скажу то, что говорил им всем. Бросайте это дело. Бросайте или вам никогда не дожить до сорока.
   - Честно говоря, я думаю, доживу ли я до тридцати.
   - Шутите?
   - Да, наверное.
   - Как говорит старая пословица, в каждой шутке есть только доля шутки.
   - Что-то я не слышала такой поговорки.
   - Прислушайтесь к себе, миз Блейк. Примите мои слова к сердцу и найдите себе работу не такую опасную.
   - Если бы я была копом, вы бы мне такого не стали говорить.
   - Мне никогда не приходилось лечить полисмена с таким количеством шрамов. С подобным случаем в моей практике я встречался всего один раз, не считая тех бандитов, это был морской пехотинец.
   - И ему вы тоже посоветовали сменить работу?
   Он посмотрел на меня серьезными глазами:
   - Война тогда уже кончилась, миз Блейк. Военная служба в мирное время не столь опасна.
   Он смотрел на меня очень серьезно. На моем непроницаемом лице доктор ничего бы не прочитал. Он вздохнул:
   - Поступайте как хотите, и вообще это не мое дело.
   Он повернулся и пошел к двери. Я сказала ему вслед:
   - Доктор, я очень вам благодарна за то, что вы сказали. Я серьезно.