нуть блузку через голову. На поднятые руки спина отреагировала резкой болью, будто стоило мне шевельнуться чуть быстрее - и кожа лопнет. Интересно, пришло бы мне в голову такое сравнение, если бы Каннингэм не предупредил меня, что швы разойдутся? Я бы пожала плечами, если бы не знала, что от этого будет больнее.
   - Вообще-то я работаю в детской, - сказала сестра, помогая мне расправить блузку и застегивая две верхние пуговицы.
   Я глянула на нее, не зная, что сказать. Но ничего и не надо было - ей все было известно.
   - Меня позвали, когда вы уничтожили монстра. Позвали... прибирать.
   Она помогла мне сесть на край кровати. Несколько секунд я посидела, не доставая ногами до пола, давая телу привыкнуть к тому, что, когда закончим одеваться, надо будет встать... вот сейчас.
   - Извините, что вам пришлось на это смотреть, - сказала я, потому что надо было как-то реагировать. Мне даже было неловко от ее слов, что я "уничтожила" монстра. Звучало героически, а на самом деле мной руководило отчаяние. Для меня по крайней мере отчаяние - истинная мать находчивости.
   Она попыталась помочь мне надеть черные трусы, но я взяла их у нее из рук. Если я даже трусы сама не могу надеть, то дело осложняется. И мне надо знать, насколько серьезное у меня ранение. Это подействует на мой порыв к героизму.
   Я попыталась согнуться в поясе, но это было не так просто. Мои жалкие потуги оказались тщетны - все равно не удавалось достаточно наклониться.
   - Давайте я надену их вам на ноги, чтобы вам не так низко пришлось нагибаться, - предложила сестра.
   В конце концов я ей уступила, но даже когда я стала сама натягивать трусы с середины бедер, моя спина превратилась в конгломерат боли. Одевшись, я привалилась к кровати и даже спорить не стала, когда сестра нагнулась надеть мне носки. Она даже не говорила,