ир с зияющими дырами в ауре. О дырах я знала. Я их чувствовала, но все это казалось мне каким-то фокусом-покусом.
   Я повернулась на сиденье, да так, что почувствовала, как натянулись швы на спине, разбередив и малость усилив, казалось бы, притихшую боль, и уставилась на Олафа. Он смотрел в окно так внимательно, будто там кино показывали.
   - Олаф, - окликнула я его.
   Он не шевельнулся, созерцая пробегающий пейзаж.
   - Олаф!
   Я почти заорала - в тесной машине мой окрик прозвучал очень громко. У него дернулись плечи, но и только. Я была как назойливая муха, жужжащая над ухом. От нее можно отмахнуться рукой, но разговаривать с ней не станешь.
   Это меня достало.
   - Теперь я понимаю, отчего ты ненавидишь женщин. Ты бы просто сказал, что ты гомосексуалист, это не так задело бы мои чувства.
   - Господи, Анита! - тихо произнес Эдуард.
   Олаф повернулся очень медленно, будто мышцы шеи двигали голову мелкими рывками.
   - Что - ты - сказала?
   Каждое слово было полно яростью, горело ненавистью.
   - Ты сделал классную прическу Бернардо. Он стал такой красивый.
   Я не верила в именно этот сексуальный стереотип, но могла поспорить, что Олаф верит. И еще я могла ручаться, что он - гомофоб. Как многие ультрамужественные мужчины.
   Он с отчетливым щелчком расстегнул ремень и подался вперед. Я вытащила из кобуры на коленях "файрстар" - штаны, которые принес мне в больницу Эдуард, были тесноваты для внутренней кобуры. Рука Олафа исчезла под черным кожаным пиджаком. Может, он не заметил движения, которым я вынула пистолет из кобуры. Может быть, ждал, что я подниму пистолет над спинкой сиденья. А я просунула его в зазор между спинками. Не очень удобное положение, но я первой навела ствол, а в перестрелке важно именно это.
   Он вытащил уже пистолет из-под пиджака, но еще не