е трогали, то собеседник, который не собирается применять насилие, обычно отпускает. Я не отпустила, вцепившись ему в локоть, но чтобы не было больно и он бы понял: так легко от меня не избавиться.
   - Эдуард, рассказывай. Кто выжил?
   Он перевел взгляд с руки на мое лицо. Так и хотелось сорвать с него очки, но я сдержалась. Глаза его все равно ничего не выдадут.
   - Я тебе говорил, что есть раненые, - сказал он как ни в чем не бывало.
   - Нет, ты не сказал. Ты говорил так, будто никто не выжил.
   - Мое упущение, - ответил он.
   - Черта с два. Ты любишь напускать таинственность, но это уже начинает утомлять.
   - Отпусти мою руку.
   Это он произнес как "привет" или "доброе утро" - без малейшего нажима.
   - Если отпущу, ты мне ответишь?
   - Нет, - сказал он все тем же приветливым голосом. - Но если ты устроишь здесь состязание, кто круче, Анита, я буду вынужден заставить тебя меня отпустить. Тебе это не понравится.
   Голос его не изменился, даже улыбка на губах была та же. Но я отпустила его и медленно отодвинулась на сиденье. Если Эдуард говорит, что мне не понравится, я ему верю.
   - Рассказывай, Эдуард.
   На лице у него засияла широкая и открытая улыбка.
   - Называй меня Тед.
   И эта сволочь вылезла из машины! Я осталась сидеть, глядя, как он идет через парковку. Он остановился на краю, больница была от него на той стороне узкой дороги. Эдуард снял очки, засунул их дужкой за ворот рубашки и выжидательно обернулся к машине.
   Он вполне заслужил, чтобы я не вышла. Заслужил, чтобы я вернулась в Сент-Луис и оставила его самого расхлебывать кашу. Но я открыла дверцу и вышла. Почему, спросите вы? Во-первых, он просил меня помочь, и в конце концов он все мне откроет - в своей садистской манере. Во-вторых, я хотела знать, что же смогло пробить это хладнокровие