на настоящую пряжку.
   Я отпустила его рубашку:
   - А та, что под ней?
   - Выкрашена черным, - ответил он.
   Мы обменялись улыбкой - искренней, широкой, аж глаза смеялись. Мы друг другу нравились. Мы были друзьями.
   - Иногда мне кажется, что я не хочу быть тобой, когда вырасту большая, Эдуард. А иногда - что уже поздно и я уже тобой стала.
   Его улыбка растаяла, исчезла из глаз, холодных, как зимнее небо, и таких же безжалостных.
   - Только ты можешь решить, насколько далеко зашла. И насколько еще далеко зайдешь, Анита.
   Я глядела на оружие, на одежду, черную, как погребальный наряд, до самого белья черную.
   - Может, стоит для начала купить чего-нибудь розового.
   - Розового? - переспросил Эдуард.
   - Ага, как травка Пасхального Зайчика.
   - Как сахарная вата.
   - Эдуард, только представь себе - ты с сахарной ватой!
   - А на тебя бы посмотреть - ты в чем-то цвета детской карамельки или кукольных платьев. - Он покачал головой. - Анита, я никогда не видел женщин, в которых было бы так мало розового, как в тебе.
   - Когда я была маленькой, я бы пальчик себе дала отрезать за розовую кроватку и обои с балеринами.
   Он вытаращил на меня глаза:
   - Ты в розовой кроватке и под обоями с балеринами. - Он затряс головой. - Вообразить себе такое - и то уже голова болит.
   Я рассматривала разложенную на кровати одежду.
   - Была и я когда-то розовой, Эдуард.
   - Все мы рождаемся ангелочками, - ответил он. - Но оставаться такими нельзя, если хочешь выжить.
   - Должно быть что-то, чего я делать не стану. Грань, которую я не перейду, Эдуард.
   - А почему?
   В голосе его было больше любопытства, чем он обычно себе позволял.
   - Потому что если ты переступаешь черту, тебя одолевает вседозволенность, и кто ты тогда вообще?
   Он снова