ровать снизу. Первая пуля либо попадет в него, либо заставит изменить положение, и тогда я буду лучше знать, где он.
   - Анита, не стреляй.
   Я сдвинула мушку в сторону голоса. Выстрел попадет ему на уровне пояса, потому что он там пригнулся, а не залег. Это я знала даже не глядя.
   - Это была проверка, Анита. Если бы я хотел с тобой схлестнуться, я бы тебя сначала предупредил, ты это знаешь.
   Я это знала, но... Кровать заскрипела.
   - Эдуард, не шевелись. Я серьезно.
   - И ты думаешь, что волевым решением ты можешь обратить все вспять? Ошибаешься, Анита. Джинн выпущен из бутылки - и для тебя, и для меня, Анита. Тебе не вернуть себя прежнюю. Подумай о тех трудах и страданиях, которые ты приложила и пережила, чтобы сделать себя такой, какая ты есть. И ты действительно хочешь пустить их псу под хвост?
   Я лежала на спине, держа пистолет двумя руками. Пол холодил спину ниже задравшейся рубашки.
   - Нет.
   - Если у тебя сердце будет обливаться кровью при мысли обо всем плохом, что ты делаешь, то кровью обольется не только сердце.
   - Так ты действительно испытывал меня? Сукин ты сын!
   - Могу я пошевельнуться?
   Я убрала палец с пускового крючка и села.
   - Можешь.
   Он спрыгнул и встал по одну сторону кровати, а я - по другую.
   - Ты заметила, как ты быстро схватила пистолет? Ты знала, где он, ты достала патрон и сняла предохранитель, ты сразу бросилась в укрытие и стала выискивать цель.
   Все та же гордость учителя за любимого ученика.
   Я поглядела на него.
   - Эдуард, больше никогда так не делай.
   - Грозишься?
   Я покачала головой:
   - Нет, просто у меня сработал инстинкт. Еще немного - и я всадила бы в тебя пулю.
   - И во время твоих действий совесть твоя молчала. Ты и не думала про себя: "Это же Эдуард! Я стреляю в друга!"