адо!
   - И вервольфы тоже так тебя умоляли? А, Ники?
   Я свела ладони, сделав ему губки бантиком.
   - Да, - произнес он сдавленными губами. Мне пришлось заставить себя отпустить его, иначе остались бы следы. Нет, отметин оставлять нельзя. Нельзя давать Марксу повода прицепиться к Рамиресу.
   Я оперлась руками на прут кровати, к которому Ники был пристегнут. Он отодвинул руку на длину всей цепи, но не дергался. Только смотрел на меня, как мышь на кошку, когда знает, что бежать некуда. Я наклонилась к нему. Это было небрежное, очень естественное движение, но мое лицо приблизилось к нему настолько, что он теперь видел лишь его.
   - Сам видишь, Ники, бывают вещи и похуже.
   - Я тебе нужен, чтобы вернуть тех. Мы с тобой можем вернуть их к жизни.
   - Сам видишь, ты мне больше не нужен. Я теперь знаю, как все это проделать. - Я перегнулась, приподнявшись на цыпочки, руки на перилах кровати, подалась к нему, будто хотела шепнуть в ухо: - В ваших услугах более не нуждаются.
   - Умоляю, - шепнул он.
   Я заговорила, так близко придвинув к нему лицо, что ощущала теплую волну собственного дыхания.
   - Врачи удостоверят твою смерть, Ники. Тебя где-нибудь закопают в ящике, и ты будешь слышать каждую лопату земли, упавшую на крышку гроба. Ты будешь лежать в темноте и вопить безмолвно, и никто тебя не услышит. Может, придется нефритовую бусинку зашить тебе в рот, чтобы ты лежал тихо.
   Слезы текли у него по щекам, но лицо его было пусто, будто он не знал, что плачет.
   - Говори, где твой хозяин, Ники, или, клянусь, тебе придется хуже смерти.
   Я очень нежно поцеловала его в лоб.
   Он заскулил.
   Я поцеловала его в кончик носа, как ребенка. Нависла над его ртом.
   - Рассказывай, Ники.
   Я опустила губы ниже, они соприкоснулись с его губами, и Ники резко отвернулся.