рубашки - прибор молчал. Двойка покачал головой.
   - Футболку, - велел Саймон.
   Эдуарду пришлось снять шляпу. Он отдал ее мне, потом стащил футболку через голову. Кевларовый жилет казался очень неестественным и белым. Футболку Эдуард протянул Двойке, и повторилась та же процедура.
   - Жилет сними, - сказал Саймон.
   - Ты мне сначала скажи одно, - произнес Эдуард. - Дети живы?
   - Какого тебе хрена в чьих-то выблядках?
   Эдуард только глянул на него, но было в этом взгляде что-то, от чего Саймон сделал шаг назад. Поймав себя на этом, он шагнул обратно, не отводя ствола от груди Эдуарда.
   - Я сказал, снимай жилет.
   - Все равно для бронежилета слишком жарко, - задумчиво сказал Эдуард.
   Странно было слышать это от немногословного Эдуарда, но надо его знать, чтобы заметить эту странность. У меня было чувство, что Эдуард только что подал сигнал: выживших не оставлять. Расстегнув жилет, он стянул его через голову и протянул Двойке.
   И остался стоять, голый до пояса. Рядом с мускулистым Микки или башней-Саймоном он казался хрупким, но они видели в нем то, что видела я, потому что они его, безоружного и полуголого, боялись. Они реагировали на него точно так же, как Саймон. Точно так же держались подальше все, кроме Двойки. А Двойка вроде бы работал не на тех инстинктах, что остальные, хотя линию стрельбы ни разу не загородил. Он заставлял Эдуарда вытягивать руки или пригибался ниже линии огня. Никто из них не был небрежен - не очень хороший знак.
   Двойка пробежался щупом по жилету. Когда прибор запиликал, он отдал бронежилет Саймону и еще раз провел возле груди Эдуарда. Тишина.
   Это хорошо, а то я уже боялась, что Саймон тем же голосом, что говорил "рубашку", "футболку", "жилет", скажет "кожу". То, что Эдуард заставил его нервничать, еще не значит, что он перестал сам по